Нажмите "Enter", чтобы перейти к контенту

Загадка Дракулы. Авторский вымысел в «Сказании о Дракуле воеводе», часть третья

Легендарный Дракула и реальное историческое лицо.

Продолжение, часть вторая — здесь.

          Большинство российских исследователей, если не сказать, что все без исключения, от Я.С.Лурье до М.П.Одесского, описывая эпизоды событий, связанных с Владом, допускают смешение реального и вымышленного Дракулы.  Некоторые эпизоды повести совершенно очевидно расходятся с реальными событиями, иначе говоря, являются вымыслом, чего не знают или не замечают исследователи. Скажем, вымыслом является эпизод смерти Дракулы, по версии «Сказания» погибшего в ходе турецкого нашествия. Мы располагаем записью послания Стефана Великого о смерти Влада, прочитанного архимандритом Иоанном Цамблаком 8 мая 1478 года перед венецианским дожем и сенаторами во дворце Синьории (перевод С.С.Лыжиной с латинского оригинала, отрывок):

          «Однако я заботился, чтобы воеводу Басараба (речь идёт о Лайоте Басарабе) изгнали из Валахии, а поставлен был другой христианский правитель, по имени Драхула (в латинском документе Drachula), потому что он прежде был известен (как враг турков). И я ждал, что этой идеей возгорится Его Величество король Венгрии (речь идёт о Матвее Корвине), и доказывал ему, что Уладо (Влад) Драхулиа должен сделаться правителем. И, в конце концов, я убедил короля, и мне было позволено собрать воинов, чтобы осуществить своё намерение и предложить указанного правителя на трон в Валахии. 

          И я незамедлительно собрал воинов, а когда они пришли, то я объединился с одним из королевских капитанов (речь идёт о Стефане Батори из Эчеда) и, объединившись, мы привели упомянутого Драхулу к власти. И тот, когда пришёл к власти, попросил нас оставить ему наших людей в качестве стражи, потому что он не слишком доверял влахам, и я оставил ему 200 своих людей. И когда я это сделал, мы (с королевским капитаном) удалились. И почти сразу вернулся тот предатель Басараб и, настигнув Драхулу, оставшегося без нас, убил его, и также оказались убиты все мои люди, за исключением десяти.»[1].

          Как видим, Стефан не упоминает о турецком нашествии и никаких потусторонних явлений не отмечает. А вот как об этом говорится в «Сказании»: «Конец же его сице: живяше на Мунтианской земли, и приидоша на землю его турци, начаша плѣнити. Он же удари на них, и побѣгоша турци. Дракулино же войско безъ милости начаша их сѣщи и гнаша их. Дракула же от радости възгнавъ на гору, да видить, како сѣкуть турковъ, и отторгься от войска; ближнии его, мнящись яко турчинъ, и удари его единъ копиемъ. Он же видѣвъ, яко от своих убиваемъ, и ту уби своих убийць мечем своимъ 5, его же мнозими копии сбодоша, и тако убиенъ бысть.»[2]

          В румынской и молдавской историографии[3] принято считать, что Влад погиб в результате заговора бояр, уставших от бесконечных войн с турками, от тактики выжженной земли и методов тотальной войны, практиковавшимися Владом III Басарабом, как, впрочем, и Стефаном Великим. Между тем, и Я.С. Лурье, и М.П.Одесский исходят из версии «Сказания» смерти Дракулы, как из реальной.

          Авторским вымыслом является также эпизод пленения Дракулы в результате сражения с Матвеем Корвиным[4]: «Нѣкогда же поиде на него воинством король угорскы Маттѣашь; он же поиде противъ ему, и срѣтеся с ним, и ударишась обои, и ухватиша Дракулу жива, от своихъ изданъ по крамолѣ.» Влад действительно был вынужден бежать в Венгрию в 1463 году и там был схвачен людьми короля, но никакого сражения не было — никто кроме Курицина не сообщает об этом. Известно, что венгерский король получил из Рима деньги на войну с Турцией, но в войну так и не вступил. На тот момент Влад был единственным активным сторонником военной компании и, ложно обвинив Дракулу в сговоре с турками, Матиаш сохранил деньги и избежал прямого столкновения с османами. 

          Не подлежит сомнению, что Влад нанёс поражение армии султана Мехмеда II Фатиха «Завоевателя», некогда захватившего Византию («Магмет Салтан» из сочинений Ивана Пересветова). Но произошло это («Ночная атака» 1462 года) при обстоятельствах противоположных описанным в «Сказании» – не Влад обманом проник на земли султана, а турки вторглись на земли Валахии. Поражение Мехмеда Завоевателя всё же слишком серьёзное событие, чтобы пройти незамеченным для Фёдора Курицына, одного из руководителей русской внешней политики и дипломатии.

         После 1482 года Фёдор Курицын был послан с визитом в Венгрию и Молдавию для заключения союза против Польши. В Буде Курицын мог встречаться не только с Матвеем Корвиным, но и с другими людьми, знавшими Влада Дракулу в период его заключения в 1463-1475 годах. Возвращаясь на Русь через Молдавское княжество, дьяк Курицын останавливался в Сучаве, при дворе Стефана, где у него была возможность общаться с господарем и его окружением. Дракула жил в Молдавии в 1448-1455 годах, и молдаване знали его достаточно хорошо. Но и в Москве Фёдор Курицын был в тесном общении с дочерью Стефана (Еленой Волошанкой, женой Ивана Молодого, старшего сына великого князя Ивана III Васильевича, и матерью царевича Дмитрия), входившей в известный «еретический кружок». Л.А.Юзефович пишет[5] о наличии в Москве «волошской» диаспоры: «В конце XV– начале XVI в. немало выходцев из Молдавии и Валахии служило при московском дворе. Дворянин Лука Волошенин был одним из членов посольства, в 1496 г. направленного Иваном III к Стефану Великому, а некий Матвей Волошенинов числился среди дворовых детей боярских и вместе с безымянными «иными волошанами» снабжал посольских дьяков информацией о положении дел у себя на родине[6]. В «духовной» Дмитрия упомянут его «бараш» (шатерничий) Волох Суседов[7]. Были, по-видимому, и простые челядинцы, привезенные в Москву Еленой Волошанкой и от матери перешедшие к сыну.»

          Учитывая всё это, трудно себе представить, что реальные обстоятельства гибели Влада остались скрытыми от автора. Скорее, можно предположить, что дьяку Курицыну было известно о Дракуле многое из того, чего не знаем мы.  

           Показательно, что автор «Сказания» нигде не называет Дракулу по имени, а столицу «Мутении» именует «его городом». Один из переписчиков ХVII века «восполнил пробел» и придумал городу название – «Мутьян». На самом деле столица Валахии называлась весьма прозаично — Тырговиште, то есть «торжище». Думается, русский посол хорошо знал, как называлась валашская столица, но разве подходит столь заурядное название столице «зломудрого» Дракулы?

           Все эти эпизоды, безусловно, говорят об оригинальности произведения и о свободном обращении автора с материалом. Тем не менее, российские исследователи придерживаются точки зрения, что дьяк Курицын просто чего-то не знал или не понимал. «Автор повести, побывав в Венгрии и соседних землях, несомненно собрал там ряд интересных сведений из венгерской и «мутьянской» жизни — но сведения эти как раз и обличают иностранца, пишущего для иностранцев, а не местного жителя. Отсюда и ряд пробелов в его познаниях» – полагает Я.С. Лурье[8]. Ему вторит и М.П.Одесский: «Но важно учитывать, что автор, описывая Валахию, сведения собирал в Венгрии (и, возможно, в Молдавии). Валахия оставалась для него «незнаемой» страной, что не компенсировалось даже конфессиональной общностью: католическая Венгрия в «Сказании» зримей и понятней, чем православная Румыния. Более того, Валахия прямо мифична, ведь автор ориентировался на устные «анекдоты», в которых информация «кодировалась» по фольклорно-мифологическим законам. Румыния изображена сказочным — вне каких-то особых «этнографических» подробностей, без имени столицы — государством, где реализована утопия «грозного» царя.»

          Однако Курицын не только не «собирал сведения о жизни», а прямо их игнорировал.   Автора утопии реальность не особенно интересовала, ему не был нужен Влад как историческое лицо.

          Вероятно из-за погружённости в образ литературного героя, М.П.Одесский полагает, что «современники вполне могли видеть в Дракуле упыря»[9]. Российские исследователи не знают, или не замечают набожности реального Влада III Басараба – никто не говорит о возведённых храмах, о пожертвованных монастырям сёлах и землях, о жертвах на Афон, поскольку это не вяжется с образом мифического Дракулы. Тем не менее, сохранились и хорошо известны румынским историкам жалованные грамоты монастырям Козия, Тисмана, Комана, Снагов, монастырю святого Пантелеймона на Афоне. В монастыре Говора находится колокол с надписью «Этот колокол был отлит во имя Господа Бога нашего и Святого Николая в 6965 (году от сотворения мира)» — то есть, в 1457 году, в начале правления Влада. В церкви близ городка Тыргшор сохранилась каменная плита с надписью: «Милостью Божьей Iw Влад, воевода и господин всей земли Угровлахийской, сын великого Влада воеводы, построил и завершил сей храм июня 24, в лето 6969 (1461), индикт 9»,  — и это только то, что дошло до нашего времени[10].

          Надо думать, что Стефану, с которым общался Фёдор Курицын, его кузен Влад представлялся вполне реальным человеком, а не вампиром Брэма Стокера, или оборотнем из повести Николая Гоголя «Страшная месть».

Некоторые выводы

          Мы убедились, что Фёдор Курицын вольно обращался с хорошо известными ему фактами жизни Влада, и можем предположить, что он так же вольно обращался со слухами о Владе и текстами немецких листков, которые, возможно, могли попасть в его руки в Венгрии или Молдавии. Иначе говоря, доля вымысла и самостоятельного творчества в «Сказании» значительно больше, чем это предполагалось возможным, и чем свойственно русской литературе конца ХV века. Сочинение не принадлежало к жанру церковно-нравоучительной литературы своего времени, не соответствовала ни одному из известных жанров и стилей древнерусской литературы. Образ Дракулы не соответствует ни одному трафарету и об «идеализирующем биографизме» говорить не приходится. Автор не называл имени героя, не рассказывал о его происхождении и детских годах, избегал описания подробностей жизни прототипа, не следовал средневековым образцам жизнеописания. Образ героя противоречив, неоднозначен, не соответствует ни одному из привычных образов идеального князя, духовника, боярина, дружинника, святого или юродивого. Автор отказался от морализаторства, от возможности выразить отношение к герою в явной форме, что необычно для конца XV века и, вероятно, объясняется притчевой формой сочинения. Можно говорить о том, что «Сказание» — памятник оригинальной русской беллетристики, сюжетное повествование, не входившее в летописные своды и посвященное герою, который не представлял интереса как историческое лицо (такая оценка совпадает с мнением Я.С.Лурье[11]). 

          Притча о двух монахах является центральным эпизодом «Сказания о Дракуле» — суждения монахов содержательно предвосхищают полемику Ивана Грозного и Андрея Курбского, а также и дискуссию о роли православного Государя, развернувшуюся во второй половине ХVI века в произведениях русских книжников; читателю предлагается самому выбрать сторону одного из монахов, и разгадка притчи находится в русле русских провиденциальных доктрин.

          «Сказание о Дракуле воеводе» представляет собой утопию (или антиутопию, зависит от отношения) с элементами антиповедения на тему образа идеального правителя. Авторский вымысел был подчинён решению творческой задачи – созданию утопической притчи. И здесь действительно можно говорить о предпочтении дедукции индукции. При этом автор «Сказания» придавал жестокости Дракулы значительно меньшее значение, чем может показаться современному человеку, что естественно для человека Средневековья, и должно заставить изменить восприятие сочинения современным исследователем. 

Приложение. Заблуждения и недоразумения

          «Показательно, кстати, что информированный автор «Сказания» безразлично именует Стефана то молдавским властителем, то валашским», — продолжает М.П.Одесский[12] — «видимо, в отличие от Молдавии Валахия оставалась страной легендарной, «антимирной»». Однако всё значительно проще – русские называли Молдавию и Мунтению – «Большой Валахией» и «Малой Валахией», а М.П.Одесский просто этого не знает. Не говоря уже о том, что М.П.Одесский регулярно пишет «Румыния» применительно к XV веку.  

          Возможно, здесь стоит отметить слабое знание российскими исследователями «Сказания» региональных и исторических реалий. Так, Ф.И. Буслаев в примечаниях[13] поясняет: «Название это заимствано от Волохов, которые именуют Молдаван Мунтянами», — что даже не грубая, а наивная ошибка. Русские могли называть «волохами» и молдаван, и мунтян (валахов), и трансильванцев, но «волохи» не могли называть молдаван мунтянами, поскольку это слово означает горцев (munte – «гора») на валашском, на молдавском и на современном румынском языке (оговоримся, что в XV веке синтагмы «румынский язык» и этнонима «румыны» в современном смысле не было). 

          Справедливости ради надо сказать, что и румынские исследователи допускают такие же нелепые ошибки — видимо, существует некоторый зазор между русской и румынской филологией и историографией. Так, Петре Панаитеску всерьёз считает, что «Сказание о Дракуле-воеводе» было написано на староболгарском языке неизвестным румынским автором из города Орадя, и представляет собой произведение славяно-румынской литературы, идеей которого является борьба с турецкими захватчиками[14].

          На имени Влада хотелось бы остановиться чуть подробнее. Обратимся вновь к М.П.Одесскому[15]: «Звали воеводу не Дракула, но Влад, однако его имя ни разу не встречается в тексте (кроме единственного позднего списка, датируемого второй половиной XVIII века. И прозвище — Дракула (сам господарь писал «Dragkulya») — переводится не совсем так, как полагал автор древнерусского «Сказания». По-румынски «дьявол» — это «дракул» (dracul), а «Дракула» (Draculea) – «сын дьявола»: прозвище «Дракул» получил отец Влада, и связь с нечистой силой тут ни при чем. Отец Дракулы, еще не заняв престол, вступил при дворе Сигизмунда Люксембурга в элитарный Орден Дракона, основанный венгерским королем («по совместительству» — императором Священной Римской империи) для борьбы с «неверными», главным образом — турками. Орден этот, его элитарный характер и герб описаны Э. Виндеке, современником и биографом Сигизмунда Люксембурга. Став господарем, Влад по-прежнему относился к рыцарским обязанностям настолько серьезно, что повелел изобразить дракона — элемент орденской символики — даже на монетах, хотя изображение на монетах считалось сакральным. Соответственно, неуемный рыцарь и заработал мрачноватое прозвище: «Дракул» означает по-румынски не только «дьявол», но и «дракон».»

          И здесь позволим себе не согласиться. Звали валашского господаря — Влад III Басараб (Я.С.Лурье почему-то считает его Владом IV[16], но это несущественно), всё остальное – прозвища, причём «Цепеш» — позднее прозвище, при жизни Влада никто так его не называл. Славянские документы Дракула подписывал «Влад, сын Влада». Слово dracul – это не «дракон», а определённый артикль от слова drac. Это довольно употребительное (частотное) слово, на русский переводится как «чёрт», ведь в румынском языке есть и «дьявол» — diavol, и «сатана» — satana. «Дракон» называется иначе – balaur, или zmeu – «змей», и если заглянуть в авторитетный румынский толковый словарь DEX, то значения «дракон» у слова drac нет. Можно допустить, что народная этимология перекрестила латинское dragon в валашское dracul, или что простолюдины звали старшего Влада «чертякой», но это два разных слова. Можно ли воспринимать подпись Влада — Dragkulya — как слово Draculea (малопонятное и отсутствующее в словарях), сказать сложно. Но вариант «Dracula» — странный, можно предположить, что это унгаризм, который Влад был вынужден принять, поскольку так его называли на венгерском языке и на латыни, и если бы Влад назвался как-то иначе, его бы не поняли венгры и немцы.  

          М.П.Одесскому известно о существовании валашского поверья о том, перейдя в католицизм, православный человек становится вампиром, но Я.С.Лурье – ещё нет: «Тайна пустой могилы Дракулы раскрывается, впрочем, достаточно банально: Брем Стоукер сделал Дракулу вампиром, пьющим кровь своих жертв[17]». Однако М.П.Одесский считает фактом переход Влада в католицизм: «в тюрьме Влад оставался более десяти лет и получил свободу, лишь перейдя в католичество»[18] – хотя эта версия не исторична. Слухи о переходе Влада Басараба в католицизм под давлением Матвея Корвина ничем не подтверждены и не вызывают доверия, поскольку противоречат интересам венгерского короля. Матиашу был нужен Влад, как претендент на валашский престол и опытный полководец, способный возглавить борьбу православных валахов против турок, а католик в этом качестве был бы абсолютно бесполезен.

          Помимо прочего, российские исследователи не всегда верно представляют себе расстановку сил в регионе: «В XV веке православная Валахия оказалась яблоком раздора для двух супердержав – Венгрии и Османской Порты. За Венгрией стояло католичество, тогда предпринявшее наступление на православие, Порта же, борясь за лидерство в исламском мире, претендовала и на лидерство глобальное. Борьба Венгрии и Турции реализовывалась в смене хозяев валашского трона», — пишет М.П.Одесский[19]. На деле ситуация была сложнее — важными игроками были Польша, Литва, в региональные конфликты вмешивались не только Крымское ханство и Русь, но и Рим, и Венеция. Ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов Молдавию – Стефан Великий в разное время наносил поражения венгерскому королю Матвею Корвину, польскому королю Яну I Ольбрахту, армиям турок и татар, хотя молдавское княжество в разное время считалось вассалом Польши, Венгрии, Турции. Валашские летописи XVII века (в XV веке летописание не велось) сообщают, что Стефан правил в Валахии 16 лет — что неверно, но эта ошибка объясняется регулярным вмешательством молдавского господаря в дела соседнего княжества. Определённое значение имела и позиция валашских бояр. Иначе говоря, ситуация была сложнее, чем представляется М.П.Одесскому.


[1] Bogdan I. Documente din vremea lui Ştefan cel Mare, V2, Bucuresti, 1913, р.342.

[2] Сказание о Дракуле воеводе//БЛДР, Т7, стр.468.

[3] Очерки внешнеполитической истории Молдавского княжества. Кишинев, Штиинца, 1987, стр.313.

[4] Сказание о Дракуле воеводе//БЛДР, Т7, стр.468.

[5] Юзефович Л.А. Смерть Дмитрия-внука, рукопись.

[6] Сборник Русского Исторического общества, т.41. Спб., 1884, с.240; Государственный архив России XVI столетия (Опыт реконструкции). Подг. текста и коммент. А.А.Зимина. М., 1978, с.205.

[7] Собрание государственных грамот и договоров, М, 1813, ч.I, с.410.

[8] Лурье, там же, стр.37.

[9] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр84.

[10] Лыжина С.С. Богоугодные дела Дракулы, интернет-публикация:  http://samlib.ru/l/lyzhina_s_s/dracula_ziznvzrosl_1456_1462_bogougodnoe.shtml

[11] Лурье Я.С. Комментарии к Сказанию о Дракуле//БЛДР, Т7, стр575.

[12] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.88.

[13] Буслаев Ф.И. Для определения иностранных источников Повести о мутьянском воеводе Дракуле// Летописи русской литературы и древности. М, 1863.

[14] Панаитеску П.П. Характерные черты славяно-румынской литературы// Romanoslavia, Bucuresti, 1963, р.279.

[15] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.69.

[16] Лурье Я.С. Повесть о Дракуле. Исследование и подготовка текстов. М-Л, Наука, 1964, стр.3.

[17] Лурье, там же, стр.4.

[18] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.84.

[19] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.61.