Нажмите "Enter", чтобы перейти к контенту

Загадка Дракулы. Авторский вымысел в «Сказании о Дракуле воеводе», часть вторая

Продолжение. Начало — здесь.

Восприятие феномена жестокости в традиции изучения «Сказания о Дракуле воеводе»

           В любом исследовании повести о Дракуле мы не раз встретим слово «жестокость». Между тем, попытавшись разобраться, что же такое жестокость, мы обнаружим, что не существует общепринятого понятия жестокости. Ряд авторов предлагают свои подходы к рассмотрению и изучению данного феномена, которые зачастую не имеют ничего общего и даже противоречат друг другу. К такому выводу приходит, скажем, А.П. Барковская[1].       

         Существует точка зрения, что жестокость — оценочное понятие, и оценка конкретного поступка зависит от субъективных моральных представлений и воззрений оценивающего, его социокультурной принадлежности. Отнесение того или иного деяния к «жестокому» или «нежестокому» зависит от оценок субъекта, но в то же время оценки субъекта зависят от психологической атмосферы в обществе, его ценностей, характера и уровня нравственности, представлений о добре и зле.
          В работах историков и культурологов, посвящённых особенностям средневекового сознания (Й.Хёйзинга, А.Я.Гуревич, другие) мы не находим попыток осмысления связей между феноменом жестокости и эпохой. Разумеется, существует достаточно много описаний самих истязаний, скажем, у П.Б.Ганушкина[2]. Встречаются констатации, что феномен жестокости в разные исторические эпохи имел свое, отличное от других, понимание и истолкование[3], но обычно такое понимание встречается среди философов, историков права, но не филологов.  

          Вот что мы читаем у Я.С.Лурье: «Заметим ещё раз: мы отнюдь не считаем «Повесть о Дракуле» официальным произведением, цель которого заключалась в изображении идеального государя. Ни одна власть в мире не признала бы своего тождества с «диаволом», пировавшим среди кольев, на которых разлагались трупы казнённых им людей»[4].

          Попробуем доказать, что это мнение ошибочно – власть вполне могла желать выглядеть именно так. Для этого будем сравнивать Дракулу с «воеводой Стефаном Молдавским», упомянутым в «Сказании». Стефан Великий (Стефан III Мушат) в некотором смысле является историческим двойником реального Влада Дракулы: Стефан был сверстником и кузеном Влада, внешне их методы были неотличимы – Cтефан так же жестоко карал бояр, сажал на колья изменников, применял тактику выжженной земли, а Влад занимался благотворительностью и строительством монастырей, жертвовал на Афон. Возможно, Стефан был более расчётливым и удачливым, но если говорить о жестокости, то оттенки изуверства и безрассудности Стефана и Влада современному человеку разглядеть вряд ли возможно. Вот несколько фрагментов из «Молдавско-немецкой летописи»[5]:

          «В месяце феврале 27 дня воевода Стефан пошел к Браиле в Мунтении и пролил много крови, сжег торг и не оставил в живых даже ребенка в чреве матери, а распарывал животы беременным и вешал младенцев им на шею».

         «Господь помог ему уничтожить их, тех же, кого изловили живыми, он велел сажать на колья крестообразно через пупок, всего примерно 2300; и был занят этим два дня (…) и пошел с большой добычей и радостью в Сучаву, воздавая хвалу Господу Богу со своим владыкой, архиереями и дьяконами, потому что с Его помощью удалось совершить такое».         

          «В октябре месяце первого дня снова выступил воевода Стефан с Басарабом и с большим войском в Мунтению и подошел к замку, который называется Тележан, взял в плен наместника и отсек ему голову. И захватил много его цыган, которые там находились, и велел многих цыган зарубить, так что кровь текла из замка; и поджег замок; и поставил опять Басараба господарем страны и передал ему страну, и наказал многих бояр, которые не хотели ему повиноваться.»[6]   

          Может показаться, что летописец был врагом Стефана Великого, но — ничего похожего, хроника была написана по заказу господаря Молдавии, более того, написана на немецком языке, чтобы достойно представить Государя Европе. Можно не сомневаться, что именно таким ему и хотелось выглядеть. Кто, кроме Господа, мог даровать Стефану победу? Богу было угодно, чтобы Стефан вырезал изменников в Браиле до последнего человека, и Церковь была рядом с Государем.

          Очень возможно, что Стефан был знаком с сочинениями о Дракуле – немецкими, венгерскими или со «Сказанием», поскольку его дочь (Елена Волошанка) была в кругу общения Фёдора Курицына, или же мог наблюдать произведённый этими сочинениями эффект: Стефан отправил хронику в Нюрнберг в 1502 году. Но может быть, Стефану этого и не надо было – он знал своих современников. Таким образом, «Молдавско-немецкая летопись» могла даже утрировать жестокость Стефана. В любом случае, существование таких документов должно изменить отношение исследователя к «Сказанию о Дракуле» и к феномену жестокости в целом.

          Вот что мы находим у филолога М.П. Одесского: «Жесток Дракула был патологически даже по тем мрачным временам. Жесток и к врагам, и к союзникам, и к подданным: рубил головы, сжигал, сдирал кожу, принуждал к людоедству, варил заживо, вспарывал животы, сажал на кол и т.д. Колья различались — в зави­симости от социального статуса приговоренных — по длине, диаметру, цвету, из них составлялись прихотливые геометри­ческие фигуры, нечто вроде «сада пыток»[7]. «Его кровожадную изощрённость европейцы воспринимали в качестве некоей восточной экзотики, абсолютно неуместной в «цивилизованной» державе»[8]. Иначе говоря, М.П.Одесский полагает, что реальный Влад III Басараб выделялся патологической жестокостью (что, вообще говоря, ниоткуда не следует), и считает жестокостью способ казни, а не целесообразность. Российский исследователь всерьёз убеждён, что в Европе такой варварский способ казни был экзотичен и неуместен. Однако историки права говорят нам, что «квалифицированные казни» (различные изощрённые казни за разные преступления) пришли на Русь с Запада, где казни применялись чаще, за большее число нарушений, и отличались большим разнообразием[9]. И продолжалась практика публичных изуверских казней в Западной Европе значительно дольше, чем в России: достаточно вспомнить казнь Робер-Франсуа Дамьена, состоявшуюся на Гревской площади Парижа 28 марта 1757 года — всего за тридцать шесть лет до Французской Революции. Подробности этой казни воспроизведены в свидетельствах современников и периодической печати того времени. 

          «Дамьена предполагалось четвертовать, но сначала его вздернули на дыбу, потом жгли горящей серой, рвали куски мышц раскалёнными щипцами, вырывали соски, а в свежие раны заливали расплавленный свинец, кипящее масло и горящую смолу. Священники же в это время призывали его покаяться. Затем его привязали к четырем лошадям, чтобы разорвать на части. Лошади рвались, их стегали кнутом, Дамьен страшно кричал, но всё никак не удавалось оторвать хотя бы одну ногу или руку. Добавили еще лошадей, пробовали направлять лошадей по-другому, но безуспешно. После нескольких попыток одна из лошадей упала. Тогда тело Дамьена надрезали в бёдрах и у подмышек, лошади потянули и оторвали ногу. Толпа на площади и аристократы в окнах захлопали в ладоши. Когда оторвали все конечности, тело ещё дышало, глаза жертвы скользили взглядом по толпе. То, что осталось от Дамьена, бросили на костёр, а после сожжения пепел развеяли по ветру.»[10] 

          Люди Средневековья были искренне убеждены в необходимости суровых наказаний — христианская любовь не имела никакого отношения к преступникам. Важно только, чтобы наказания были справедливыми – «по вору и мука» гласит известная поговорка. Никого не должны обманывать призывы к «кротости» со стороны монахов и книжников — те же самые люди призывали к беспощадным расправам с еретиками, противоречий между свирепыми казнями и заповедью «не убий» люди того времени не видели. Даже «гуманист» Максим Грек проявлял нетерпимость по отношению к еретикам: «и смутившаго убо паству Спасову предадите внѣшней власти въ казнь, да и ины накажутся не приложити имъ смущати овця Спасовы»[11]. Инквизиция на Руси не принимала таких форм и размеров, как в Западной Европе, но казни еретиков были безжалостными.                

          Интересно, что говоря об итальянцах Я.С. Лурье признаёт, что «жестокость» может быть полезной и необходимой для правителя[12]: «Таким образом, жестокость Дракулы не противоречила у Бонфини его оценке как справедливого государя — напротив, жестокость и ярость (как и «финикийское коварство») представлялись итальянскому гуманисту в некоторых случаях необходимыми свойствами правителей. И здесь нам на память неизбежно приходит единомышленник и младший современник Бонфини — флорентиец Никколо Макиавелли». Но при этом Я.С.Лурье неизменно осуждает Ивана Грозного, многократно называя его «русским Дракулой»[13] и не желая задуматься о мотивах поведения правителя. Хотя, если разобраться, то по количеству жертв и затейливости казней Торквемада, Генрих VIII, Кромвель существенно превосходили Ивана Грозного. 

          Осталось сделать последний вывод – жестокостью считалось немотивированное, бессмысленное насилие, впрочем, как и сегодня. Но сам по себе вид смерти, крови, истязаний не смущал средневекового человека, пытки были обычным элементом судопроизводства. Очевидно, что изуверская жестокость в современном понимании для людей средневековья была вполне совместима с праведностью, как и другие поступки и проявления, которые кажутся нам сегодня недопустимыми. У каждого времени свои истины и свои заблуждения, и чтобы научиться понимать, нужно смотреть в прошлое без осуждения или раболепия, не навязывая времени собственные заблуждения и свои истины.

Притча о двух монахах из «Сказания о Дракуле воеводе»

         Сюжетно и композиционно «Сказание» распадается на две части, первая из которых представляет собой собрание рассказов-притч, объединенных общим персонажем и общей идеей, а вторую часть связывает некоторый сюжет — история падения Дракулы от перехода в католицизм до гибели. Автор сознательно уклоняется от морализаторства и ставит читателя перед необходимостью задуматься, что является редкостью для средневековой литературы, во всяком случае, русской. Это заметил ещё Н.М.Карамзин: «автор мог бы заключить сию сказку прекрасным нравоучением, но не сделал того, оставляя читателям судить о философии Дракулы»[14],  об этой склонности средневековых авторов писал и Д.С.Лихачёв: «В той или иной мере, оценка действующего лица всегда присутствовала в произведении – оценка незавуалированная, прямая, излагаемая от автора»[15].

          Следует указать на примечательную особенность «Сказания», отмеченную Я.С.Лурье[16] — сюжет представляет собой череду испытаний, загадок, некоторые из которых не имеют однозначного ответа. Такая же «игра с возможностью провести несколько параллелей» встречается и в других русских памятниках, в этом Я.С.Лурье видит связь с «эпическими» традициями древнерусской литературы: на загадках, на втором их метафорическом смысле, недоступном собеседнику, строится месть Ольги древлянам в «Повести временных лет». Существенно, что загадка часто не предполагает нахождения ответа со стороны непосвященного, а язык загадок может резко отличаться от языка других фольклорных жанров вообще и в сторону непонятности[17]. Некоторые эпизоды «Сказания» — притча о двух монахах, притча о сожжённых нищих, рассказы о честном купце, о золотом коле – имеют свой особый замысел, но тоже выстроены, как испытание.

         Центральным эпизодом «Сказания», безусловно, является притча о двух монахах. Дракула показывает монахам трупы казнённых людей и задаёт вопрос: «Хорошо ли я поступаю?» Первый монах отвечает: «Нет, государь, ты творишь зло; подобает государю быть милостивым. Те, кого ты посадил на кол, — мученики». Второй монах говорит: «Ты, государь, поставлен богом, чтобы казнить лиходеев, а добрых награждать. Они творили зло и наказаны по заслугам». Дракула пеняет первому монаху: «Зачем ты покинул свою келью и монастырь, ходишь по дворам великих государей, если ничего не понимаешь? Ты сказал, что эти люди — мученики. Будь и ты с ними мучеником». И велит посадить его на кол. А другому говорит: «Ты — разумный человек» и отправляет домой с почестями.

          «Единою ж приидоша к нему от Угорскыя земли два латинска мниха милостыни ради. Он же повелѣ их развести разно, и призва к себѣ единого от них, и показа ему округ двора множьство бесчисленое людей на колѣхъ и на колесѣх, и вопроси его: «Добро ли тако сътворих, и како ти суть, иже на колии?» Он же глагола: «Ни, государю, зло чиниши, без милости казниши; подобает государю милостиву быти. А ти же на кольи мученици суть». Призвав же и другаго и вопроси его тако же. Он же отвѣща: «Ты, государь, от Бога поставленъ еси лихо творящих казнити, а добро творящих жаловати. А ти лихо творили, по своимъ дѣломъ въсприали». Он же призвавъ перваго и глагола к нему: «Да почто ты из монастыря и ис келии своея ходиши по великым государемъ, не зная ничтоже? А нынѣ самъ еси глаголалъ, яко ти мученици суть, азъ и тебе хощу мученика учинити, да и ты с ними будеши мученикъ». И повелѣ его на колъ посадити проходомъ, а другому повелѣ дати 50 дукатъ злата, глаголя: «Ты еси разуменъ муж». И повелѣ его на возѣ с почестиемъ отвести и до Угорскыя земли.»[18]

          «Разумный» монах в лапидарной форме изложил некоторое понимание власти – право казнить и миловать есть только у Государя, который не подлежит людскому суду и, соответственно, не обязан отчитываться перед своими подданными, ибо Государь в ответе только перед Богом.

          Представления об особой роли богоустановленного правителя для коллективного спасения в благочестивом государстве значительно старше концепции «Москва — Третий Рим» и доктрины династического мессианства (легенды о происхождения Рюриковичей от императора Августа). В «Поучении Агапита», которое попало на Русь предположительно в 1076 году[19], мы читаем: «Если свершит проступок кто-то из подданных, то это не относится ко всем, поскольку он вредит лишь самому себе – если же это будет сам правитель, то он наносит ущерб всему государству». Довольно близкое толкование мы находим в «Повести временных лет»: «Так думал он в гордости своей, не зная, что «Бог дает власть кому хочет, ибо поставляет Всевышний цесаря и князя, каких захочет дать». Если же какая-нибудь страна станет угодной Богу, то ставит он ей цесаря или князя праведного, любящего справедливость и закон, и дарует властителя и судью, правящего суд. Ибо если князья справедливы в стране, то много согрешений прощается стране той; если же злы и лживы, то еще большее зло насылает Бог на страну ту, потому что князь — глава земли»[20]. На деле это реминисценция из Книги пророка Даниила, предупредившего царя Вальтасара о неизбежном возмездии.

            Наказывая подданных, царь вольно или невольно может нанести ущерб своей душе и даже, возможно, пожертвовать личным спасением. Но Государь скорее спасет других, чем спасется сам, и только надежда на Божью милость может укрепить его духовно. Предстоящая расплата царя за грехи не освобождает подданных от необходимости повиноваться ему и не уменьшает его харизмы. Возможно, здесь следует отметить ещё одну особенность средневекового сознания: грешник, будучи правителем или священником, не спасает свою душу, но это не уменьшает действенность выполняемых им сакраментальных актов[21].  Государь подчинен одному Богу и служит только ему, подданные получают закон от государя и обязаны ему всецело повиноваться как лицу, получившему помазание Божье[22].

          Попытки призвать царя к ответу отметались как проявление нечестия и даже богохульства: «Что же убо писал еси? Кто тя постави судию или учителя? Или ты даси ответ за душу мою в день Страшнаго суда»[23]. Выбор простолюдина был небогат – подвиг верности и спасение души в загробном мире, или же бесчестие. Сравните ответ литературного Дракулы с реакцией Ивана Грозного: «Како же не стыдишися злодеев мученики нарицати, не разсуждая, за что кто страждет?»[24]. Автор проявил некоторый радикализм, поскольку в данном случае жертвой является монах, но в целом мы можем найти здесь такое же понимание пределов царской власти, какое Иван Грозный значительно позже излагал в послании к Андрею Курбскому, и такое же понимание мученичества. Иван Грозный вслед за Дракулой говорит собеседнику: если ты считаешь меня неправедным правителем, то прими смерть от моей руки и стань мучеником, ибо это не смерть, а дар благой; всё равно ведь умереть придётся: «Аще праведенъ и благочестивъ еси, по твоему глаголу, почто убоялся еси неповинныя смерти, еже нѣсть смерть, но приобрѣтение? Последи же всяко умрети же.» «Се бо есть воля Господня, еже благое творяще пострадати. И аще праведенъ еси и благочестивъ, про что не изволилъ еси от мене, строптиваго владыки, страдати и вѣнецъ жизни наслѣдити?»[25]

          Таким образом, «Сказание о Дракуле-воеводе» предвосхищает полемику Ивана Грозного и Андрея Курбского и размышления о роли православного царя, появившиеся во второй половине ХVI века в произведениях Ивана Пересветова и других русских публицистов, причём у читателя есть возможность принять любую сторону.

          Я.С. Лурье отождествляет притчу о двух монахах с эпизодом испытания двух монахов в немецких брошюрах о Дракуле[26] с такой оговоркой: «однако если в русской повести казненным оказывался дерзкий обличитель, то в немецкой брошюре Дракула казнит льстивого лжеца». Но сравнивая немецкий текст с русским мы обнаруживаем, что это совсем другая притча, смысл которой – наказание льстеца: «Пришли два монаха в его страну по его приглашению. Тогда он спросил одного из них, что хорошего о нем говорят. Этот монах очень испугался и сказал: «О вас говорят все хорошее, и вы действительно очень набожный человек, я говорю вам это». Он велел этого монаха задержать. К нему привели другого монаха, которого он спросил так же, как и первого. Тот монах подумал: «Пусть я умру, но я должен сказать правду». И он сказал: «Вы величайший изверг, которого можно найти на свете; ни один человек не говорит о вас ничего хорошего. Это вы доказали». Дракула сказал: «Ты мне сказал правду, и поэтому я хочу тебя оставить в живых». И отпустил его невредимым; и посылает снова за первым. И говорит, чтобы тот ему сказал правду. Но тот сказал, как прежде. Дракула велел его посадить на кол за то, что он говорил неправду».[27]   

        Даже если допустить, что немецкий текст подтолкнул автора «Сказания» к созданию притчи, текст Курицына нельзя считать расширением этого эпизода — и содержание, и идейное осмысление притчи Курицына очевидно русское, не имеющее ничего общего с венгерским или немецким культурным контекстом. Тем не менее, Я.С.Лурье не видит различий между русским и немецким текстом и не упоминает притчу о двух монахах среди оригинальных эпизодов, принадлежащих русскому автору. Больше того, Я.С.Лурье не сомневается, что восприятие средневекового автора совпадает с восприятием современного исследователя: «История Дракулы, как ее понимал древнерусский автор XV в. (и другие авторы той же эпохи), — это история жестокого тирана, безжалостно расправляющегося со своими подданными; центральная проблема повести — проблема власти, опирающейся на террор»[28].

          Исследователи средневековых текстов иногда не учитывают особенности сознания человека прошлого — напряжённость эсхатологических переживаний, более спокойное отношение к жестокости и насилию, веру в магические ритуалы, склонность к мистике и суевериям, внимание к знамениям и предвестиям, повышенную эмоциональность, грубость нравов и прочее.

         Толкование этого эпизода М.П.Одесским ещё проще: «В эпизоде с монахами не важно, что они — «латинские», важно, что они — монахи, а значит, тот, кто готов «учинити мучеником» одного из них, — мучитель, то есть тиран»[29], — что явно противоречит другим исследованиям, скажем, анализу В.Е.Вальденберга[30].           

          Близок по смыслу к притче о двух монахах и эпизод с испытанием посла зрелищем позолоченного кола[31], в котором посол говорит Дракуле: «Государь, если совершил я что-либо, достойное смерти, делай как хочешь. Ты судья справедливый — не ты будешь в смерти моей повинен, но я сам». И ещё несколько эпизодов «Сказания» можно считать утверждающими исключительность положения богоизбранного Государя – в частности, эпизод о турецких послах, не снявших своих колпаков в присутствии Дракулы, и эпизод о том, как Дракула отрубает голову приставу, осмелившемуся войти в дом государя в погоне за преступником[32].  Эпизод о турецких послах является «бродячим сюжетом», он встречается и в немецких брошюрах, но эпизодов о позолоченном коле и убитом приставе в немецких источниках нет[33], что заставляет предположить авторство Фёдора Курицина и делает эти фрагменты частью общего авторского замысла (сознательного вымысла).    

          Трудно сказать, приближало ли сочинение думного дьяка «гибель средневековой цивилизации», но А.А.Исаков и В.Ю.Неупокоева определяют политическую концепцию Курицына как ренессансную, уточняя, что это была «изнаночная, почти макиавеллистская форма ренессанса»[34], с характерными идеями государственного суверенитета, приоритета закона и всеобщей справедливости, осуществлявшиеся государем. В пользу такой трактовки говорят несколько эпизодов мирского поведения Дракулы, прежде всего речь перед сражением с турками[35]. Однако понимание Курицыным пределов царской власти, роли государя в христианском царстве является традиционным, и если и отличается от понимания иосифлян, то в сторону приоритета царя над церковью, о чём говорят притчи о двух монахах и о сожжении нищих. Вероятнее всего, взгляды Курицына были близки к взглядам Пересветова и Грозного, несколько опережая своё время.

Далее смотри часть третью.


[1] Барковская А.П. К проблеме философского понимания жестокости// Фундаментальные исследования. М, 2015. № 2, Ч7, стр.1513.

[2] Ганнушкин П.Б. Сладострастие, жестокость и религия // Избранные труды, М, Медицина, 1964, стр.80-94.

[3] Барковская, там же, стр.1516.

[4] Лурье Я.С., там же, стр.56.

[5] Молдавско-немецкая летопись//Славяно-молдавские летописи XV-XVI. М, Наука, 1976, стр.48.

[6] Молдавско-немецкая летопись, там же, стр.50.

[7] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.74.

[8] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.80.

[9] Рожнов А.А. Смертная казнь в Московском государстве по Уложению 1649 и законодательству второй половины XVII// Российский юридический журнал. 2008. №1, стр.42-59.

[10] Емельянова И. Смерть как зрелище: Казнь Дамьена, журнал History Illustrated, М, 2012, №10, стр.65.

[11] Сочиненiя преподобнаго Максима Грека, изданныя при Казанской Духовной Академiи. Ч1: Догматико-полемическiя сочиненiя. Казань: Типо-литографiя Императорскаго Университета, 1894, стр.42.

[12] Лурье, там же, стр.51.

[13] Лурье, там же, стр.53,71,76 и другие.

[14] Карамзин Н.М. История государства Российского, Т7, Эксмо, 2016, стр.597.

[15] Лихачёв, там же, стр.109.

[16] Лурье Я.С., там же, стр.67.

[17] Успенский Б.А. Антиповедение в культуре Древней Руси// Избранные труды, Т1, М, Языки русской культуры, 1994, стр.320.

[18] Сказание о Дракуле воеводе//Библиотека литературы Древней Руси, Т7, СПб, Наука, 1999, стр. 464.

[19] Буланин Д. Поучение Агапита //Словарь книжников и книжности Древней Руси. АН СССР. ИРЛИ, 1989. Вып. 2 (вторая половина XIV – XVI). Ч2: Л–Я, стр.300.

[20] Повесть временных лет// Библиотека литературы Древней Руси, Т1, СПб, Наука, 1997, стр.182.

[21] Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры, М, Искусство, 1984, стр.82.

[22] Гуревич, там же, стр.47.

[23] Послания Ивана Грозного, М-Л, АН СССР, 1951, стр.20.

[24] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским, Л, Наука, 1979, стр.19.

[25] Первое послание Ивана Грозного Курбскому// Библиотека литературы Древней Руси, Т11, СПб, Наука, 2001, стр.25.

[26] Лурье, там же, стр.30.

[27] Лурье, там же, стр.21.

[28] Лурье, там же, стр.5.

[29] Михайлова Т.А., Одесский М.П., там же, стр.78.

[30] Вальденберг В.Е. Древнерусские учения о пределах царской власти: Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII века, М, Территория будущего, 2006.

[31] Сказание о Дракуле воеводе//БЛДР, Т7, стр.466.

[32] Сказание о Дракуле воеводе//БЛДР, Т7, стр.460, 468.

[33] Лурье, там же, схема между стр.32-33.

[34] Исаков А.А., Неупокоева В.Ю. Философские и социально-политические идеи русских еретиков конца XV века в «Сказании о Дракуле-воеводе»// Молодой ученый, 2015, №2, стр.641.

[35] Талмазан О. Образ идеального правителя в древнерусской литературе XVI века, СПбГУ, стр.56. https://dspace.spbu.ru/bitstream/11701/13056/1/Magisterskaya__zavershenie.docx