У замороженных конфликтов в бывшем СССР есть своя долгая логика, которую плохо описывает медицинская метафора „раны, которая может открыться». Они работают, скорее, как реостаты. Карабах три десятилетия, Абхазия и Южная Осетия два, Донбасс семь лет до 2022-го, Приднестровье – тридцать четыре года. Их периодически подкручивают то с одной стороны, то с другой, и каждый поворот ручки означает не движение к войне, а изменение цены чего-то совсем в другом месте…
В селе Колбасна на берегу Днестра с советских времён лежит арсенал: двадцать две тысячи тонн боеприпасов. К ним нет нормального доступа ни у одной стороны. Россия отделена от склада четырьмя сотнями километров украинской территории и Чёрным морем, которое уже четвёртый год не её; Молдавия – оперативной группой российских войск (ОГРВ), которая склад охраняет; международные наблюдатели туда не ездят с начала двухтысячных. Двадцать две тысячи тонн в подвешенном состоянии. И именно вокруг этой точки Москва за две майские недели 2026 года сделала два юридически громких шага, и важны они не тем, что после них можно сделать (сделать как раз почти ничего нельзя), а самой возможностью громко об этом сказать.
Два майских документа
Пятнадцатого мая президент подписал указ об упрощённом порядке гражданства для жителей Приднестровья: без требований к языку, истории, праву, без обязательного проживания в России. Двадцать пятого мая принят закон, разрешающий применение Вооружённых сил за рубежом для защиты российских граждан; в силу он вступает четвёртого июня. По внешним признакам последовательность шагов напоминает ту, что наблюдатели описывали применительно к ситуации 2014 года вокруг Крыма: сначала упрощается выдача паспортов, затем расширяются юридические основания для применения силы за рубежом для защиты граждан. Параллель – на уровне формы документов, не более того.
Сходство, однако, только на бумаге, и его лучше снять заранее, иначе оно успеет произвести впечатление работающей схемы.
В Приднестровье около 470 тысяч жителей, из которых российское гражданство уже имеет, по разным оценкам, от 220 до 250 тысяч. После майского указа эта доля будет расти быстро. Граждан после указа станет ощутимо больше, а возможностей защитить их силой за то же время не прибавится ни одной, скорее наоборот.
География, которая всё ломает
Между ближайшей точкой российской армии и границей ПМР – Одесская область, по которой проходит линия фронта. По открытым данным, оперативный контроль над акваторией Чёрного моря для российской стороны ограничен: акватория оспаривается украинскими БЭК (безэкипажными катерами), береговыми ПКР (противокорабельными ракетами) и западными средствами воздушной разведки. Оперативная группа российских войск в Приднестровье – полторы тысячи человек, из которых офицеров не более сотни, остальные – местные контрактники. По логистическим обстоятельствам последних четырёх лет прямое снабжение этой группы из России затруднено; о её усилении в нынешней географии говорить тем более не приходится.
Что остаётся физически? Удары с использованием ракет на большом расстоянии. Но удар по молдавской территории – это не защита российских граждан в Приднестровье, а другое действие с другими последствиями, включая прямой контакт с ЕС и Румынией. Майский закон под такое действие не натягивается без потери всякого смысла слов.
Молдавская удавка
Напряжение в приднестровском узле создаётся не только из Москвы. Существенная часть его сегодня формируется в Кишинёве, и без этой стороны картина не складывается.
С начала 2025-го Приднестровье живёт без российского газа: транзит через Украину прекращён, Молдавия отказалась признавать долги Тирасполя перед «Газпромом», альтернативные поставки из Румынии идут на правый берег, левый получает крохи. С тех же месяцев Кишинёв методично ужесточает таможенный режим: экспорт из ПМР в ЕС идёт только под молдавскими сертификатами, банковские операции ограничены. К весне 2026 года в Тирасполе объявлен общественный сбор средств на зарплаты учителям, врачам и работникам детских садов: это уже не давление в риторическом смысле, это вполне практическое банкротство, растянутое во времени.
У этой политики есть своя логика, но с оговоркой. Молдавия не один игрок: команда Майи Санду действует одним способом, парламентская оппозиция вокруг Додона и пророссийская Гагаузия – другим, бюрократия и силовой блок – скорее в режиме осторожного сопровождения. Когда я дальше говорю «Кишинёв», я имею в виду именно линию Санду, потому что именно она сейчас определяет политику в отношении Тирасполя. Это упрощение, я понимаю; оно нужно, чтобы вообще можно было о чём-то говорить, но за ним стоит реальная разноголосица, которую держать в голове придётся отдельно.
Линия Санду решает задачу одним из двух способов. Либо Приднестровье экономически коллапсирует и возвращается в правовое поле Молдавии на её условиях, без российских войск, под флагом ЕС. Либо Москва, видя коллапс, реагирует силой, и тогда Кишинёв получает то, чего у него пока нет: статус «жертвы российской агрессии» и ускоренное вступление в Евросоюз. Оба сценария проевропейскую команду устраивают. Третий, со статус-кво, не устраивает категорически.
Так что давление в приднестровском узле идёт с двух сторон одновременно.
Майские документы как ставка
Что же тогда делают эти указ и закон, если силовое действие физически почти не реализуемо?
Они работают как ставка. На столе, где идёт долгий торг вокруг украинского урегулирования (через прошлогоднюю встречу в Мар-а-Лаго, через Давос, через медленные двусторонние каналы Москвы с Вашингтоном и Брюсселем), Россия выкладывает дополнительные карты. Указ о гражданстве. Закон о применении силы. И сюда же ядерные учения 19–21 мая: 65 тысяч военнослужащих, отработка применения нестратегического ядерного оружия, синхронные манёвры в Беларуси с отработкой пусков с неподготовленных позиций. Учения такого масштаба за неделю не готовятся, и то, что они пришлись на тот же майский календарь, что и оба документа, по логике ситуации выглядит скорее как сознательная синхронизация повестки, чем как случайное совпадение. Каждая карта по отдельности ещё ничего не значит. Сложенные вместе они говорят: разговор будет шире украинского контура, обо всём, что Москва считает своим ближним кругом.
По совокупности обстоятельств – географических, логистических, военно-политических – реальный удар представляется маловероятным и трудноосуществимым. Смысл происходящего, как мне видится, в другом: в том, чтобы такой удар стал представимым. Чтобы партнёр по торгу (Вашингтон, Брюссель) каждое утро просыпался с мыслью, что в Приднестровье может произойти всё что угодно. Эта мысль повышает цену уступок в других местах. У Кишинёва в этой схеме положение странное: с ним считаются, но за стол переговоров, тот, реальный, не зовут.
У замороженных конфликтов в бывшем СССР есть своя долгая логика, которую плохо описывает медицинская метафора „раны, которая может открыться». Они работают, скорее, как реостаты. Карабах три десятилетия, Абхазия и Южная Осетия два, Донбасс семь лет до 2022-го, Приднестровье – тридцать четыре года. Их периодически подкручивают то с одной стороны, то с другой, и каждый поворот ручки означает не движение к войне, а изменение цены чего-то совсем в другом месте: газового контракта, статуса делегации, формулировки в декларации. Война случается тогда, когда реостат ломается: одна из сторон решает, что цена удержания статус-кво стала выше цены его слома. На Донбассе ситуация перешла в открытую фазу в 2022-м. В Приднестровье на сегодня этого не случилось ни у Москвы, у которой нет физической возможности, ни у проевропейского Кишинёва, которому коллапс выгоднее войны, ни у Киева, у которого открытие второго фронта означает катастрофу.
Что не отменяет риска, и тут я меньше всего хотел бы выглядеть успокаивающим. Реостаты горят от перегрузки, когда напряжение, под которое они рассчитаны, превышено сразу с нескольких сторон. Майские документы Москвы – это поворот ручки в сторону „дорогого разговора», и с их помощью пытаются сказать: цена обсуждения постсоветского пространства теперь иная, и она будет расти, пока в Вашингтоне и Брюсселе не примут это к сведению.
Склад в Колбасне никуда не делся. Лежит, где лежал, в тех же объёмах, которые и тридцать лет назад никто не знал, как утилизировать. Последняя более или менее достоверная инвентаризация была в 2004-м, при наблюдателях ОБСЕ; всё, что говорится про эти двадцать две тысячи тонн сегодня, – пересчёт по бумагам двадцатилетней давности с поправкой на естественную убыль и неестественное недоверие. Ручек у этого реостата теперь крутят сразу несколько рук, и каждая, разумеется, уверена, что чувствует предел.
Автор — Макс Вектор
Источник — Военное обозрение .
