Нажмите "Enter", чтобы перейти к контенту

Загадка Дракулы. Авторский вымысел в «Сказании о Дракуле воеводе», часть первая

Статья Олега Талмазана опубликована в журнале «Философский полилог» №3, Международного центра изучения русской философии.

Автор статьи вводит в российский научный оборот ряд новых источников в частности, письмо о Дракуле от воеводы Дана к венгерскому королю Матвею Корвину), которые заставляют изменить отношение к роли вымысла в «Сказании о Дракуле воеводе». Это сочинение представляет собой утопию(или антиутопию) с элементами антиповедения на традиционную для средневековой русской литературы тему идеального правителя. Притча о двух монахах является цен-тральным эпизодом произведения: суждения монахов содержательно предвосхищают полемику Ивана Грозного и Андрея Курбского, а также и дискуссии о роли государя для коллективного спасения в Ромейском царстве, о мученичестве и тиранстве, о пределах царской власти, развернувшиеся во второй половине ХVI в. в работах русских книжников. Отмечается, что автор «Сказания» при-давал жестокости Дракулы меньшее значение, чем кажется современному читателю. Иначе говоря, доля вымысла и самостоятельного творчества в «Сказании» значительно больше, чем это предполагалось возможным и было свойственно русской литературе конца ХV в. Образ Дракулы не соответствует ни одному трафарету, автор отказался от морализаторства, от возможности выразить отношение к герою в явной форме, что необычно для русского Средневековья. «Сказание» рассматривается в статье с точки зрения особенностей сознания средневекового человека, таких как более спокойное отношение к жестокости и насилию, склонность к мистике и суевериям, повышенная эмоциональность, грубость нравов.

Загадка Дракулы. Авторский вымысел в «Сказании о Дракуле воеводе», часть первая

Сама постановка вопроса о вымысле в произведении XV века кажется надуманной — принято считать, что средневековый историзм не предполагает вымысла. «Древняя русская литература не знала открыто вымышленного героя, — писал Д.С.Лихачёв, — все действующие лица русских литературных произведений XI — начала XVII века — исторические или претендующие на историчность: Борис и Глеб, Владимир Святославич, Игорь Святославич, Александр Невский, Дмитрий Донской или митрополит Киприан — всё это князья, святые, иерархи церкви, люди существовавшие, высокие по своему положению в обществе, участники крупных событий политической или религиозной жизни. Писатели XI-XVI веков ищут для своих произведений значительных лиц, значительных событий — при этом не в литературном, а в чисто историческом смысле. Они стремятся писать о реально существовавших лицах, о событиях, имевших место в конкретной исторической и географической обстановке, прибегают к ссылке на свидетельства современников, на материальные следы деятельности своих героев. При этом всё фантастическое, чудесное мыслится как объективно реальное, исторически свершившееся.»[1].          

           Такая точка зрения является общепринятой, вот и О.В.Творогов писал о том, что древнерусская литература «долгое время, вплоть до XVII века, не допускала литературного вымысла. (…) Рассказывая об исторических событиях, древнерусские авторы могли сообщить разные, порой взаимоисключающие версии (…). Но это в их глазах было всего лишь неосведомленностью информаторов, так сказать, заблуждением от незнания, однако мысль, что та или иная версия могла быть просто придумана, сочинена, и тем более сочинена с чисто литературными целями, — такая мысль писателям старшей поры, видимо, казалась неправдоподобной.[2]»    

          И в то же время средневековый историзм требует идеализации, средневековый автор стремится изобразить в герое истинного князя, истинного святого и даже истинного злодея, отчего образы часто выглядят предсказуемыми и трафаретными. «Это было своеобразное выражение средневекового предпочтения дедукции индукции: писатель стремился выводить всё существующее из общих истин вместо того, чтобы обобщать жизненный опыт.»[3]

          До XVII века, по мнению Д.С.Лихачёва, проблема характера вообще не стояла в повествовательной литературе[4]. Д.С.Лихачёву принадлежит и более сильное высказывание:«Обнаружение сложности человеческого характера, открытие в нём соединения злых и добрых черт, вели к гибели средневековой цивилизации»[5].

          Д.С.Лихачёв обратил внимание на противоречивость образа Дракулы, однако полагал, что противоречивость героя была описана автором «Сказания о Дракуле» случайно, не преднамеренно [6]:«Противоречивые черты могут быть замечены в изображении Дракулы в «Повести о Мутьянском воеводе Дракуле» (он справедлив и одновременно извращенно жесток), в изображении отдельных летописных героев и т. д. Однако противоречивость характера исторического деятеля никогда еще не отмечалась в письменности особо. Она не осознавалась, не декларировалась авторами, хотя невольно уже и изображалась. Никогда исторические писатели сознательно не ставили себе целью описать эту противоречивость. Она слагалась как бы стихийно, слагалась в сознании читателя, а не в намерениях и тем более не в декларациях авторов. Впервые исторические писатели открыто заговорили о противоречивости человеческого характера только в начале XVII века.»

          Мы же в этой статье постараемся показать, что автор «Сказания», думный дьяк Фёдор Васильевич Курицын, был прекрасно осведомлён об обстоятельствах жизни реального Влада Дракулы, но не только не стремился, а сознательно уходил от возможности описывать хорошо известные ему события. Автор ясно видел разницу между негативным образом Влада Дракулы из «немецких листков», реальным воеводой Владом III Басарабом и своим персонажем. «Сказание» представляет собой утопическую притчу, а земля «Мутения» это антимир, сказочное царство, где возможно невозможное в обычном  мире. Другими словами, мы постараемся показать, что образ Дракулы был сознательным вымыслом.

Письмо воеводы Дана – неизвестный источник для российских исследователей

          В ходе поиска возможных источников «Сказания о Дракуле воеводе», мы обнаружили, что российские исследователи, в частности Я.С.Лурье, не знакомы с письмом претендента на валашский престол воеводы Дана III Басараба венгерскому королю Матвею Корвину от 2 апреля 1459 года[7] (в приложениях латинский текст и фотография), вероятно, положившим начало нарративу о Дракуле. Письмо на три года старше рукописей из Ламбахского монастыря в Австрии, которые Я.С.Лурье считал наиболее ранними из известных письменных источников о «злодеяниях» Дракулы[8], и содержит заведомо нереальный фрагмент, перекочевавший позже в немецкие тексты. Неосведомлённость российских исследователей тем более удивительна, что румынский славист И.Богдан, опубликовавший в начале ХХ века в Бухаресте письмо Дана в числе других документов, учился в университете Санкт-Петербурга и Я.С.Лурье был знаком с его работами. Современные российские «дракуловеды» (М.П.Одесский, Т.А.Михайлова) также нигде не упоминают письмо воеводы Дана, между тем содержание этого письма заставляет изменить точку зрения на источник и причину появления немецких документов о Дракуле (перевод с латыни С.С.Лыжиной):

          «Мы, Дан воевода и господин земель Трансальпийских (титул князей Валахии), запомнили суть того, что нам было передано другими, и теперь рассказываем сами, чтобы об этом мог узнать весь свет. Мы согласно указу и велению Светлейшего принцепса и властителя, государя Матиаса, короля Венгрии и так далее — господина нашего любезнейшего — прибыли в землю Бырсу из земель, упомянутых прежде, чем означенное королевство Венгерское. И вот тогда дальновидные господа, судья и присяжные как города Брашовского, так и всей вышеназванной земли Бырсы со страдальческими лицами и горестными голосами нам жаловались. (Эти люди) засвидетельствовали, как неверный Дракул, воевода вышеназванных земель Трансальпийских, пренебрёг верностью вышеупомянутому Светлейшему принцепсу и тому королевству, и притом подчинил себя свирепейшему повелителю турков.

          Свои замыслы, от нечистого духа зародившиеся, он, увы, уже показал, исполнив их. Некоторых купцов из означенного Брашова и из земли Бырсы, а также посланцев из неё, которые в мирное время в вышеупомянутую землю Трансальпийскую ради приобретения средств пропитания приехали, он схватил, заковал в крепкие оковы, а некоторое имущество и вещи, возле находившееся, он всё похитил, в неистовстве свою неверность (королю) безжалостно проявляя. Однако, не удовлетворившись похищением имущества, он тех купцов и посланцев подверг душераздирающей и достойной сожаления казни без оснований и каких-либо соответствующих обвинений, (то есть) убил, посадив на колья.

          К тому времени у него пламенная страсть к жестокости ещё более сильным огнём разгорелась. Отдельных купцов и юношей, которые ради овладения языком, о чём было условлено, в земле Трансальпийской находились, (всего) числом триста или более, он уничтожил через сожжение. Своих же людей, оказывавшихся в означенном городе (Брашове), он потихоньку в свою страну отозвал. Притом добавили те же самые граждане (судья и присяжные), что вещи, привезённые как товар людьми и купцами из означенных Трансальпийских земель, в здешних (городских) пределах содержатся, арестованные самими (гражданами), и что (таким способом) жалобщики смиренно для себя предусматривают подходящее лекарство (от пережитых бед).                                                                         

          Услышав это, мы основательно поразмыслили, (то есть) вместе со слугами нашими, прежде всего, устроили совет, на котором первостепенным предметом обсуждения стали сами граждане и те вещи, что в здешних пределах хранятся. Властью нашей мы повелели (использовать) для возмещения убытков, причинённых самим (гражданам), столько (арестованного) имущества, сколько было бы соразмерно нанесённому ущербу от убийства людей. И никогда те вещи или их стоимость не подлежат возвращению означенным купцам из Трансальпийских земель. Об этом мы издали документ с печатью нашей, наглядным изображением и подтверждением нашего участия (в этом деле).

          Дано в Фельдиоаре, в ближайший понедельник после Октавы Пасхи (т.е. 2-го апреля), год Господень тысяча четыреста пятьдесят девятый.»

          Существует и сокращённый вариант этого письма на славянском языке, датированный 5 апреля 1459 года года[9] (в приложениях текст, фотография и перевод).

          Письмо содержит вольное переложение библейской истории из Книги Даниила о трёх еврейских отроках, которые «учились книгам и языку» при дворе вавилонского царя Навуходоносора, а затем по велению царя были брошены в огонь за отказ поклониться золотому идолу (Глава 1:3):

          «И сказал царь Асфеназу, начальнику евнухов своих, чтобы он из сынов Израилевых, из рода царского и княжеского, привел отроков, у которых нет никакого телесного недостатка, красивых видом, и понятливых для всякой науки, и разумеющих науки, и смышленых и годных служить в чертогах царских, и чтобы научил их книгам и языку Халдейскому.»

          Но какому же языку можно было учиться в Валахии XV века? На валашском языке никто не писал, крестьяне не были грамотны. Литургическим языком православной церкви был славянский, католической церкви – латынь; языком делопроизводства в Валахии и Молдавии был славянский, в Трансильвании — латынь, немецкий, венгерский. Предположим, что триста юношей (немцев?) действительно решили учить язык крестьян, но зачем же для этого выезжать из Брашова в Валахию?

          Поскольку для средневекового сознания «нет ничего нового под солнцем», то описывая злодея, воевода Дан нашёл ему соответствие в Священном Писании — Дракула был отражением Навухудоносора в их слитности во вневременном бытии. Легко убедиться, что именно этот эпизод перешёл в немецкие тексты и через «летучие листки» оказался в поэме мейстерзингера Михаэля Бехайма[10]:

Казнил он голодранцев,

купцов и нищих, словом, всех,

и было много, как на грех,

там юных чужестранцев;   

они учились языку,

но Дракул грозный начеку,

и по его приказу

сожгли приезжих тех господ,

не менее четырехсот,

в них усмотрев заразу.

          Сомнения в реальности прегрешений Влада появлялись и у Я.С.Лурье[11], но у него не было письма Дана: «Можно думать даже, что первоначальный немецкий рассказ, написанный до выступления венгерского короля против Дракулы, в ноябре 1462 года, имел конкретную политическую цель — настроить Матвея Корвина против его валашского вассала и вызвать разрыв между ними».

Загадка Дракулы. Авторский вымысел в «Сказании о Дракуле воеводе», часть первая

          Весьма вероятно, что письмо изначально было написано с ведома венгерского короля — король был заинтересован в том, чтобы претендентов на валашский престол было как можно больше, ведь воевода Дан тоже был Басарабом. Отсюда не следует, что Влад никого не убивал, но надо понимать, что сообщения его родственника и злейшего врага немногого стоят. Немецкие брошюры появились после вторжения Влада в города Сибиу и Брашов в Семиградье (Трансильвания), поддержавшие претендентов на валашский престол – воеводу Дана и Влада Монаха (сводного брата Дракулы). Поведение Дракулы не было необычным для того времени — в похожей ситуации его кузен Стефан Великий (в «Сказании» Стефан Молдовскыи) поступил таким же образом: нанеся поражение войскам Матвея Корвина в 1467 году, вторгся в Трансильванию и бестрепетно уничтожил своих родственников, включая убийцу своего отца — дядю Петра III Арона. Через год после появления злополучного письма, Влад нанёс поражение Дану и сумел его убить, но начало демонизации Дракулы уже было положено. В ходе конфликта между Дракулой и саксонскими городами жители Брашова убивали валашских купцов, захватывали их товар, Дракула со своей стороны перехватывал купцов из Брашова. Иначе говоря, не происходило ничего необычного для балканских княжеств того времени.  

          В своём фундаментальном труде «Повесть о Дракуле», в результате сопоставления различных редакций «Сказания о Дракуле», «Венгерской хроники» Антонио Бонфини и немецких брошюр, Я.С.Лурье приходит к окончательному мнению:  автор повести основывался не на письменных материалах, а на фольклорном образе Дракулы. «Итак, мы приходим к выводу, что «Повесть о Дракуле» возникла в результате ознакомления русского слушателя, весьма вероятно Фёдора Курицына, со сказаниями о Владе Цепеше, ходивших в 80-х годах XV века в придунайских областях Центральной Европы»[12] (заметим – в 80-х годах Дракулу «Цепешем» не называли). К такому же выводу приходит и М.П.Одесский – ««дракулесные» анекдоты явно восходят к устным преданиям[13]».  В другом месте книги Я.С.Лурье заключает:«Общим источником русского, немецкого и венгерского рассказов о Дракуле был не письменный памятник и вообще не какое-либо единое произведение, а ряд преданий или анекдотов, сложившихся еще при жизни «великого изверга» (частью до его пленения в 1462 году), распространенных в Центральной Европе во второй половине XV века и по-разному записанных и интерпретированных немецкими, русским и венгерско-итальянским авторами» [14].

          Однако есть ряд обстоятельств, заставляющих поставить этот тезис под сомнение.   Образ Дракулы в известном нам румынском фольклоре вовсе не является негативным, а говорить что-либо определённое о валашских преданиях XV века мы не можем, нам об этом ничего не известно. Представляется сомнительным, чтобы сколько-нибудь развитое предание о Дракуле сложилось до его смерти, учитывая, что поведение Влада вполне соответствовало духу времени. Жестокость Влада вряд ли могла привлечь внимание современников — отношение средневекового человека к истязаниям заметно отличалось от современного: ужасные казни, которые могут показаться изуверскими современному человеку, в те времена были рутиной и составляли часть образа благочестивого правителя, что мы и покажем ниже.

См. часть вторую статьи.


[1] Лихачев Д.С. Человек в культуре древней Руси. Москва, Наука, 1970, стр.109.

[2] Творогов О.В. Литература Древней Руси: Пособие для учителя. М., 1981. стр. 5-6.

[3] Лихачёв, там же, стр.86.

[4] Лихачёв, там же, стр.6.

[5] Лихачёв, там же, стр.101.

[6] Лихачёв, там же, стр.8.

[7] Bogdan I. Documente privitoare la relaţiile Ţării Româneşti cu Braşovul, și cu Țara Ungurească în sec. XV și XVI. Volumul 1 — 1413-1508, Bucuresti 1905, р.324.

[8] Лурье Я.С. Повесть о Дракуле. Исследование и подготовка текстов. М-Л, Наука, 1964, стр.19.

[9] Bogdan, там же, р.101.

[10] Бехайм Михаэль. Дракул-воевода //Стокер Брэм. Дракула, М, Энигма, 2007, стр.499.

[11] Лурье, там же, стр.49.

[12] Лурье, там же, стр.44.

[13] Михайлова Т.А., Одесский М.П. Граф Дракула: опыт описания, М, ОГИ, 2009, стр.65.

[14] Лурье, там же, стр.30.